© 2025 Александра Сергеевна СТРОГОНОВА
МАиБ 2025 – № 1(29)
DOI: https://doi.org/10.33876/2224-9680/2025-6-28/06
Ссылка при цитировании: Строгонова А.С. (2025) Психологическая устойчивость и восприятие посттравматического опыта, Медицинская антропология и биоэтика,1(29).
Александра Сергеевна Строгонова –
аспирантка
Центра медицинской антропологии
Института этнологии и антропологии
им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН;
(г. Москва: Россия)
https://orcid.org/0009-0008-6921-8063
E-mail: banny95@mail.ru
*Работа выполнена при поддержке проекта РНФ N 25-18-00901 «Востребованность и доступность практик психофизиологической помощи и реабилитации в российском обществе в связи с актуальными социально-политическими вызовами и трансформациями (в условиях СВО)»
Ключевые слова: посттравматическое стрессовое расстройство, Специальная военная операция, ПТСР, военная психология, психологическая устойчивость, комбатант, травма, военная культура, доверие к специалисту
Аннотация. В статье представлены результаты глубинного интервью с профессиональным военнослужащим — участником специальной военной операции, находящимся в зоне боевых действий с 2022 года. Целью исследования является выявление представлений о посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР), отношении к психологической помощи и особенностей восприятия психической устойчивости в среде военных. Интервью раскрывает амбивалентное отношение к психотерапевтической поддержке, демонстрируя, как в условиях боевой среды формируется особая «боевая норма психического». Материал позволяет осмыслить культурные, моральные и идентификационные аспекты переживания травмы.
Введение
Вопрос о психическом здоровье военнослужащих, участвующих в длительных вооружённых конфликтах, остаётся одним из ключевых направлений в исследованиях медицинской антропологии и биоэтики. Война не только разрушает физически, но и радикально меняет систему моральных координат, формы саморегуляции и восприятие собственной уязвимости. «Война оставляет глубокие следы в психике человека, и их изучение требует междисциплинарного подхода — исторического, психологического и антропологического» (Сенявская 1999: 2). Психологические ранения войны, будь то травма или боевой стресс, являются не только медицинскими проблемами, но и антропологическими и этическими, поскольку они формируют то, как человек переживает смысл, идентичность и чувство социальной принадлежности после участия в боевых действиях (McCoy & McCormick 2017: 214). При этом традиционные клинические категории — такие как посттравматическое стрессовое расстройство — нередко оказываются недостаточными для описания опыта человека, ежедневно находящегося в пограничных состояниях между жизнью и смертью (Torre, Mylan, Parker & Allen 2019: 3).
Цель проведённого глубинного интервью заключалась в изучении субъективного понимания ПТСР и восприятия психологической помощи в среде профессиональных военных. Особое внимание уделено тому, как боец осмысливает собственную уязвимость, внутреннюю адаптацию и отношение к психотерапии в контексте военной субкультуры. Такой подход соотносится с историко-психологической концепцией войны, предложенной Е.С. Сенявской, в рамках которой война рассматривается как особая социокультурная реальность, формирующая специфические модели поведения, эмоционального реагирования и допустимых способов переживания травмы (Сенявская 1999).
До начала работы предполагалось, что военнослужащие воспринимают обращение к психологу как проявление слабости, а эмоциональную устойчивость — как обязательный элемент профессиональной компетентности. Однако интервью с Тайным Респондентом (далее – Т.Р.) выявило более сложную картину, в которой сосуществуют недоверие, потребность в поддержке, рационализация переживаний и рефлексия над собственным состоянием.
Таким образом, исследование позволяет рассматривать отношение военных к психическому здоровью как культурно обусловленный феномен, тесно связанный с вопросами идентичности, статуса и моральной ответственности.
Исследование основано на методе глубинного полуструктурированного интервью, проведённого онлайн в условиях ограниченного доступа респондента к связи. Интервью состоялось во время ночного отдыха, что определило доверительный и одновременно сдержанный характер беседы. Продолжительность интервью составила около двух часов. Следует учитывать, что данное интервью представляет индивидуальный опыт, не претендуя на репрезентативность всей группы военнослужащих. Высказывания респондента отражают личную позицию, сформированную в контексте профессиональной среды и конкретных обстоятельств службы. Однако именно этот субъективный опыт является ценным источником для анализа социально-культурных и биоэтических аспектов военной психологии.
Для анализа материала использовался антропологический подход, требующий внимательного рассмотрения смыслов, конструируемых респондентом. Особое внимание уделялось категориям доверия, самоидентификации, восприятия психолога и формам эмоционального самоконтроля как элементам культурной модели поведения в боевой среде.
Исследование проводилось с соблюдением принципов добровольности участия, конфиденциальности, информированного согласия и уважения к личным переживаниям респондента. Вопросы формулировались с учётом эмоциональной нагрузки и были направлены не на реконструкцию конкретных событий, а на осмысление личного опыта и восприятия психологической помощи.
Респондентом интервью является участник специальной военной операции, профессиональный военнослужащий, командир подразделения. С июня 2022 года принимает участие в боевых действиях, имеет ограниченные периоды отпуска (10–12 дней раз в 6–12 месяцев). В целях соблюдения этических норм личные данные и инициалы заменены обозначением Тайный Респондент (Т.Р.).
Интервью автора с участником специальной военной операции
Т.Р.: Итак, о психологах Вы хотели поговорить? Я, кстати, давно уже задумываюсь. И это не только мне надо. Это всем, кто здесь долгое время, надо. Я тут уже три года, и это, мягко говоря, простыми словами не опишешь. Я спокойный, но он (психолог) всем нужен будет. Наверное, все-таки уже есть о чем поговорить с ним.
А.C.: А задумались о психологе в связи с каким-то событием или просто так? Что-то натолкнуло или так поняли?
Т.Р.: В этом году у меня произошло очень много нехорошего. Этот год был самым отвратительным из всех. Были и промахи, и косяки с командиром. В общем, сильно затянулось…Вот сейчас, когда не смог задание в срок выполнить, задумался. Недавно перевели в другое подразделение и назначили там командиром. Ранее я был на «вспомогательной» должности, и это было достаточно просто в сравнении с командирской должностью любых масштабов. Обстоятельства сложились так, что я стал ‘плохим’. Не смог выполнить задание в срок. У меня были стычки с командиром, и я был морально психологически сломлен. Плюс у меня новое подразделение, где я никого не знаю. Мне было не с кем поговорить, а подчиненным не нужно знать о том, какие у тебя проблемы и тем более что ты подавлен, так как командир – это всегда пример. По этой причине мне было некому открыться.
Проблема появилась, когда я пришел в новый коллектив. Именно тогда эти тяжелые моменты пошли, и мне было некому сказать или рассказать о них. Родителям говорил, что хочу перевестись, а они говорили: «Да не надо, зачем?..» Тогда я понял, как важно иметь человека, которому можно выговориться, например – пару друзей. В те непростые времена я начал прислушиваться к слухам о том, что меня хотят сместить, и верить, что я реально что-то не то делаю. Я понял, что психолог будет мне нужен по увольнению – потому что самооценка упала, и я начал в себе сомневаться. Стал задавать себе вопросы: подхожу ли я на эту должность, могу ли я управлять людьми, могу ли я чувствовать нормально себя на этой должности. Нормально чувствовать себя – это когда ты уверен в себе и не задумываешься о том, подходишь ли ты этой должности и на своем ли ты вообще месте. Я ушел в отпуск, отдохнул и набрался сил. Но некоторые моменты остались – остаточное влияние их на меня осталось.
А.C.: Как Вы отдыхали?
Т.Р.: Мне нравится, элементарно, водить машину, куда-то ехать далеко, и я просто в этом процессе отдыхаю и так морально разгружаюсь. Ездил к родителям, друзьям и знакомым. Я и здесь могу ездить, вчера, например, 200 км проехал.
А.C.: Получается, что Вам терапию заменяют такие поездки?
Т.Р.: Нет, это дает отдых, но он не заменяет терапию. Мне нужен человек, который выслушает, во-первых, и, во-вторых, озвучит свою точку зрения по какому-то вопросу.
А.C.: То есть, Вы чувствуете, что Вам необходима профессиональная точка зрения?
Т.Р.: Как будто бы и нет, но я поймал себя на мысли, что хорошо было бы выслушать такую.
А.C.: Какой вопрос Вы задали бы специалисту?
Т.Р.: Я бы хотел узнать, прав ли я был в той или иной ситуации, к чему бы привело, если бы я поступил по-другому и так далее… Как поднять и восстановить самооценку. Никакой боли или травмы я не чувствую. Резкий шум раздражает и нервный тик. Я считаю, что психолог нужен всем, и не только тем, кто на СВО находится. И поэтому он там нужен не обязательно в связи с ПТСР. Я думаю, что есть определенные люди, на которых определенным образом повлияли какие-то ситуации. За людьми нужен контроль и адаптивность, особенно тем, кто давно здесь, кто часто был в штурмах во время непосредственного выполнения боевой задачи в поле. Тяжело в момент выполнения и это оставляет след.
Я два раза за день наехал на мину противотанковую, и все это очень жестко и очень громко. Cначала он (боевой товарищ — А.C.) наехал, и через две минуты я, а через 5 минут еще раз, и после этого я год боялся ходить по траве и по земле, только по плитке старался ходить, даже в Москве. То есть, какие-то вещи оставляют след.
А.C.: Как Вы думаете, если бы был психолог, было бы иначе?
Т.Р.: Думаю, каких психологов быть не может. Ко мне в 2023 приезжал психолог в роту и предложил помощь. Я на него смотрю, и он еще младше меня, и я посчитал, что он не поймет этих всех ситуаций. Я не уверен, что психолог может оказать помощь в каких-то моментах посттравматических, типа штурма или когда что-то взорвалось. Что тебе психолог сможет ответить? У тебя как у мужчины будет играть «я был, я грязи хряпнул, а он там не был, и чем сможет помочь?..»
А.C.: Можно ли реабилитировать психологов перед комбатантами? Ведь это специалисты – и они обучались определенным приемам помощи. Можно сравнить их с травматологами, например. Тем не обязательно было когда-то ломать ногу для того, чтобы впоследствии лечить больных.
Т.Р.: Возможно, я пойму, но я не доверяю людям, которые хотят о чем-то поговорить. Я сам по себе знаю, что надо сделать, чтобы раздуплиться в сознании – я всегда выруливал: просто не думаешь об этом и все. Не знаю, но мое ‘немного переживаю перерастает в ‘не вообразить, как переживаю’, и когда ты видишь, как кто-то погибает, переходит в невообразимость бóльших масштабов. Поэтому у меня нет никаких переживаний по поводу того, что с кем-то что-то произошло. А таких людей было очень много. Нет такого, что я вспоминаю и меня трясет.
А.C.: Так всегда было, или это адаптация?
Т.Р.: До службы на СВО я не видел смертей и привыкнуть к этому не мог. Когда умер дед в моем детстве, я рыдал невероятно, но я уже не помню особенно это. Тяжело я на это реагировал – в нормальном диапазоне.
А.C.: Как Вы считаете, есть ли особое мышление на войне?
Т.Р.: Да, и оно сильно отличается. Появилось здесь, но на учебе (военная академия, – А.C.) тоже немного было. Проблема гражданского человека заключается в том, допустим, что собака cделала свои дела на газон у дома – и это позор, а тут стресс – это когда ты лежишь в поле и над тобой пролетает пуля. Или женщина с работы приходит и рассказывает какие гадости ей клиент сказал, и ты думаешь – ну, в чем твоя проблема? Складывается особое мировоззрение, но важно не унижать другого.
А.C.: Как думаете, будут ли впоследствии у тех, кто сейчас находится в зоне проведения боевых действий, проблемы с восприятием мирной реальности?
Т.Р.: Сидели мы однажды с другом и смотрели из окна на Мытищи, город в Московской области. Друг говорит: «Никому нет дела до того, что мы там гибнем…» А я думаю, что это и хорошо, и плохо одновременно. Мирное население занимается своим делом.
Бывают и неприятные моменты, но они редко встречаются. Рассказывал товарищ, что однажды в Чебоксарах, столице Чувашии, одетый по форме пошел в торговый центр с девушкой своей. И какая-то женщина пристала к нему со словами, что он – «убийца, и почему он еще жив?»
И другие подобное рассказывали, но у меня такого не было. Наоборот, помогало в ситуациях за то, что я военный. Чувствую уважение, хотя понимаю, что в целом никому нет до этого никакого дела. Но я понимаю, что есть люди, которые относятся хорошо. В целом, я думаю, всем все равно, потому что нет такого, что «ты – молодец, ты – военный». Я думаю, что, скорее, я встречу человека, который будет недоволен или нейтрально настроен под лозунгом «Не трогайте нас и все будет хорошо».
А.C.: А как бы Вы хотели, чтобы общество относилось к тем, кто воюет?
Т.Р.: Оно должно относиться позитивно, потому что страну нужно поддерживать. Как в Великую Отечественную войну – «Все для фронта! Все для победы!» Но, с другой стороны, то, что многие не знают и не вникают в происходящее – это хорошо, так как это значит, что они сами не воюют, мирно живут. Хотелось бы, чтобы не было кривых и косых взглядов. Не обязательно, чтобы не было внимания и фраз по типу «О, Вы военный!..» Мне было приятно, когда в 2017 году, проходя мимо, семья какая-то – муж, ребенок и жена, сказали: «Ой, как красиво! Он военный! Можно с Вами сфотографироваться?» Хочется, чтобы люди гордились вооруженными силами своей же страны и считали: «молодцы, что воют за нас».
А.C.: А какое отношение Вы хотели к себе со стороны своей семьи?
Т.Р.: Я встречал максимально разное отношение в семье. Какое отношение к себе со стороны семьи можно назвать идеальным – я еще пока не могу дать ответ, потому что я еще не женат. Мои родители очень рады, что я военный. Но мне надо постоянно что-то делать, потому что я привык постоянно что-то делать, поэтому я не провожу с ними много времени.
А.C.: Не связано ли это с тем, что Вы не хотите к себе жалости?
Т.Р.: Мне бы хотелось, чтобы если она и проявлялась, то проявлялась в определенных конкретных моментах: когда я рассказываю про что-то, что происходило на работе. Я за то, чтобы жалела и сюсюкала только девушка или жена – когда это делает кто-то из друзей или родителей, меня это вымораживает.
Товарищ боевой рассказывал: «Жена просит помочь с вопросом, какие шторы купить, но я не могу ответить сейчас, да и нет интернета – а она обижается». Я считаю, что это – перебор, и человек это должен понимать. Если есть конкретная ситуация – ты приходишь с ней и о ней говоришь, так как ты, может, хочешь, чтобы тебя приласкали. А еще я – человек настроения – я могу сделать вид, что все нормально, а потом и сам рассказать о том, что наболело. Мне бы хотелось, чтобы интересовались мной и тем, что происходит у меня на работе. Я понимаю, что гнев вымешать дома, который на работе тебе достался – глупо, но, хотелось бы, чтобы интересовались, какая она, моя жизнь. Про жалость – скорее нет, чем да. В семье никакого особенного отношения к себе не хотел бы. Слезы, потому что ухожу и настрой «а вдруг меня убьют» – это не хорошо. Хочется отношения с заботой: «будь осторожен и кушай побольше». Отношение как к человеку, который уезжает на вахту – это идеально.
А.C.: Как Вы считаете, нужна ли бойцам особая помощь со стороны психологов?
Т.Р.: Для того, чтобы ответить на этот вопрос, я приведу пример. Несколько дней назад один из солдат отошел от строя и выстрелил себе в подбородок. Можно было предугадать, что ему нужна помощь?.. У психолога физически не будет времени смотреть каждому в глаза и пытаться разобраться, нужна кому-то его помощь или нет. Выстреливший был таким же человеком, как и все, и так же вел себя, как и все. Я узнавал у его командира – утром он разговаривал с ним и все нормально было. Чем он и кому этим действием помог? Родным не помог, себе не помог.
А.C.: Как Вы думаете, что могло натолкнуть на подобный поступок?
Т.Р.: Невозможность попасть домой, скука по дому. Может быть, жена беременная была и его не отпускали, или собака умерла… Возможно, если бы у него были хорошие товарищи или друзья, они бы этого не допустили. Но, видимо, у него не было никого.
А.C.: Это событие как-то повлияло на Вас?
Т.Р.: Выводы сделаны – будут даны указания бойцам, чтобы не ходили с боеприпасами. Важные проблемы появляются еще на линии боевых сражений. Важен не столько посттравматический синдром по прибытию со службы, сколько события, которые произошли там. Психологическая помощь нужна, когда ты на службе находишься, потому что ты можешь в любой момент умереть – на мину наступить или еще куда-то, могут и на стрельбище случайно по тебе ударить.
А.C.: Замечали ли Вы у себя или своих бойцов проявление посттравматического стрессового расстройства?
Т.Р.: Здесь постоянно происходят боевые действия, случаются яркие вспышки и слышны звуки беспилотников. Кошмары не снятся, нет навязчивых воспоминаний и нет флешбеков. Я не замечал ни странного поведения, ни чего-то другого странного такого. Сама атмосфера влияет, и если не пускают кого-то долго в отпуск, и сколько-то ты дома не был – другие люди могут нервировать своим поведением. У меня возникла апатия. Я считаю, что избавиться от ПТСР нельзя – надо не получать травмы. Но если ее получил, нужно не зацикливаться на этом. Если больше не тревожит – значит, ты сам справился, а если с течением времени все же беспокоит что-то – я пойду к специалисту. Посттравматическое стрессовое расстройство – это не первостепенная проблема, поэтому никто не думает сильно о психологическом состоянии: есть много вопросов, ответы на которые на данный момент важнее. Офицеры и высший командный состав тоже может испытывать трудности, но им меньше внимания уделяется, и они должны быть сильными – из-за этого сложнее. Есть некая планка, до которой доходит стрессовое состояние – и ты либо держишь в себе, либо идешь и стреляешься.
Заключение
Проведённое исследование позволяет рассматривать восприятие психической травмы и отношения к психологической помощи в военной среде не только как клиническую, но и как культурно-этическую проблему (Караяни 2020; Серкин 2023). Тайный Респондент демонстрирует осознание необходимости психологической поддержки и убеждение в трудности её реализации. Это напряжение отражает устойчивую норму «самодостаточности», которая поддерживает профессиональную идентичность, но одновременно может препятствовать своевременному обращению за помощью, что неоднократно отмечается в исследованиях военной психологии и психиатрии (Бухтияров, Глухов 2018; Соколов, Кузнецова 2020; Петрушка, Чемет 2025).
Интервью выявило, что доверие к психологу формируется не через институциональный статус, а через способность специалиста разделить опыт войны на уровне понимания и эмпатии. Отсюда вытекает важный биоэтический вывод: эффективная психологическая помощь комбатантам требует переосмысления традиционных терапевтических моделей в сторону диалога культур, где военный опыт признаётся не патологией, а частью человеческого существования в экстремальных условиях (Караяни 2020; Серкин 2023).
Особое внимание заслуживает то, какие именно проблемы бойцы готовы обсуждать. Как показывает интервью, они далеко не всегда связаны с классическими проявлениями посттравматического стрессового расстройства. Это, однако, не означает отсутствия самого феномена ПТСР – напротив, приведённые респондентом примеры поведения и эмоциональных реакций могут быть сопоставлены с его симптоматикой, включая иные формы формы постстрессовых нарушений (Redican et al. 2024; Денисов 2014). Вместе с тем, начало психологических трудностей часто связано не с военными событиями как таковыми, а с более «рядовыми» экзистенциальными вопросами: поиском самореализации, сомнениями в правильности собственных решений, оценкой соответствия социальным нормам и ожиданиям. Значимость поддерживающего и принимающего контекста взаимодействия подчеркивается в исследованиях психологической «разумности» и восстановления после боевой травмы (Киселева, Киселев, Андреева 2024).
Таким образом, в высказываниях респондента проявляется важный антропологический аспект – психическая травма на войне нередко маскируется под универсальные сомнения и моральные переживания (Караяни 2020). Это требует от специалистов не только клинической чуткости, но и способности видеть за «обыденными» вопросами глубинные формы внутреннего конфликта и постстрессовых изменений, описанные в зарубежных и отечественных исследованиях (Денисов 2014; Redican et al. 2024).
Материал интервью с Тайным Респондентом подтверждает необходимость разработки новых междисциплинарных подходов, объединяющих клиническую психологию, медицинскую антропологию и биоэтику. Это позволит формировать более чувствительные к контексту формы психопрофилактики и сопровождения, где уважение к внутренним ресурсам личности станет основой восстановления, а не только коррекции последствий травмы.
Библиография
McCoy M. L., McCormick T. E. (2017) Ethics and the Military Profession: The Moral Foundations of Leadership, 3rd ed., New York: Pearson.
Redican J., Hyland P., Cloitre M., et al. (2024) Prevalence of complex post-traumatic stress disorder in serving military or veteran populations, Trauma, Violence, & Abuse. Vol. 25 (2), p. 215–229.
Torre C., Mylan S., Parker M., Allen T. (2019) Is promoting war trauma such a good idea?, Anthropology Today. Vol. 35 (6), p. 3–6.
Бухтияров И.В., Глухов Д.В. (2018) Формирование посттравматических стрессовых расстройств у военнослужащих в боевой обстановке, Медицина труда и промышленная экология. № 12, с. 45–50.
Денисов К.Л. (2014) Посттравматическое стрессовое расстройство: диагностика и лечение, Новосибирск: Наука.
Караяни А.Г. (2020) Военная психология: учебник и практикум для вузов, 2-е изд., перераб. и доп., М.: Юрайт.
Караяни А.Г. (2020) Психология боевого стресса и стресс-менеджмента, М.: Юрайт.
Киселева Н.В., Киселев С.В., Андреева Н.А. (2024) Посттравматическое стрессовое расстройство и психологическая «разумность» у военнослужащих с боевой хирургической травмой, Вестник психотерапии. № 90, с. 35–49.
Петрунек А.И., Чемет Е.В. (2025) Роль социальной поддержки при преодолении признаков ПТСР у военнослужащих, Вестник науки. № 2, с. 67–75.
Сенявская Е.С. (1999) Психология войны в XX веке: исторический опыт России, М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН).
Серкин В.П. (2023) Методологическая схема работы с ПТСР военнослужащих: новые образ мира и образ жизни, Вестник МГУТУ им. К. Г. Разумовского. Серия прикладных наук. № 1, с. 128–142.
Соколов А.В., Кузнецова М.Н. (2020) Психотерапия и реабилитация ветеранов боевых действий с ПТСР, Вестник психиатрии. № 3, с. 45–58.
References
Bukhtiyarov, I.V., Glukhov, D.V. (2018). Formirovanie posttravmaticheskikh stressovykh rasstroystv u voennosluzhashchikh v boyevoy obstanovke [Formation of post-traumatic stress disorders in servicemen in combat conditions], Meditsina truda i promyshlennaya ekologiya [Occupational Medicine and Industrial Ecology], No. 12, pp. 45–50.
Denisov, K.L. (2014). Posttravmaticheskoe stressovoe rasstroystvo: diagnostika i lechenie [Post-traumatic stress disorder: diagnosis and treatment]. Novosibirsk: Nauka, 210 p.
Karayani, A.G. (2020). Voennaya psikhologiya: uchebnik i praktikum dlya vuzov [Military psychology: textbook and practical guide for universities], 2nd ed., revised and expanded. Moscow: Yurait, 593 p.
Karayani, A.G. (2020). Psikhologiya boyevogo stressa i stress-menedzhmenta [Psychology of combat stress and stress management]. Moscow: Yurait, 145 p.
Kiseleva, N.V., Kiselev, S.V., Andreeva, N.A. (2024). Posttravmaticheskoe stressovoe rasstroystvo i psikhologicheskaya «razumnostʹ» u voennosluzhashchikh s boyevoy khirurgicheskoy travmoy [Post-traumatic stress disorder and psychological “reasonableness” in servicemen with combat surgical trauma], Vestnik psikhoterapii [Bulletin of Psychotherapy], No. 90, pp. 35–49.
Sokolov, A.V., Kuznetsova, M.N. (2020). Psikhoterapiya i reabilitatsiya veteranov boyevykh deystviy s PTSD [Psychotherapy and rehabilitation of combat veterans with PTSD], Vestnik psikhiatrii [Bulletin of Psychiatry], No. 3, pp. 45–58.
Petrunek, A.I., Chemet, E.V. (2025). Rolʹ sotsialʹnoy podderzhki pri preodolenii priznakov PTSD u voennosluzhashchikh [The role of social support in overcoming PTSD symptoms in servicemen], Vestnik nauki [Bulletin of Science], No. 2, pp. 67–75.
Senyavskaya, E.S. (1999). Psikhologiya voyny v XX veke: istoricheskiy opyt Rossii [Psychology of war in the 20th century: the historical experience of Russia]. Moscow: Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 383 p.
Serkin, V.P. (2023). Metodologicheskaya skhema raboty s PTSD voennosluzhashchikh: novye obrazy mira i obraz zhizni [Methodological framework for working with PTSD in servicemen: new worldviews and lifestyles], Vestnik MGUTU im. K.G. Razumovskogo. Seriya prikladnykh nauk [Bulletin of K.G. Razumovsky Moscow State University of Technologies and Management. Applied Sciences Series], No. 1, pp. 128–142.
McCoy, M.L., McCormick, T.E. (2017). Ethics and the Military Profession: The Moral Foundations of Leadership. 3rd ed. New York: Pearson, 352 p.
Redican, J., Hyland, P., Cloitre, M., et al. (2024). Prevalence of complex post-traumatic stress disorder in serving military or veteran populations: a systematic review, Trauma, Violence, & Abuse, Vol. 25, No. 2, pp. 215–229.
Torre, C., Mylan, S., Parker, M., Allen, T. (2019). Is promoting war trauma such a good idea?, Anthropology Today, Vol. 35, No. 6, pp. 3–6