© 2025 Наталья Александровна ПАВЛИКОВА
Наталья Александровна Павликова —
медицинский психолог;
преподаватель Института психологии и психоанализа на Чистых прудах;
член Российского Общества Аналитической Психологии (РОАП)
https://orcid.org/ 0000-0002-0295-5017
E-mail: npavlikova@gmail.com
Ключевые слова: травма, трансгенерационная травма, работа с военной травмой, клиническая работа, контрперенос
Аннотация. Статья посвящена различиям в психологической работе с коллективными и индивидуальными травмами. Некоторые травмы разделяются психологами и их клиентами на коллективном уровне. Травмы неизбежны в жизни людей. И травма неизбежна в аналитической работе с травмированными клиентами. В статье показывается, какие механизмы задействованы в работе с разными типами травм – коллективными или индивидуальными; описаны способы, как «очеловечить архетипическую энергию», активированную в травме, чтобы сделать ее более приемлемой на индивидуальном уровне. Используется сюжет мультфильма «Храброе сердце», чтобы показать этапы работы с контрпереносом с травмированными клиентами. Автор делает попытку показать исцеляющий потенциал, скрытый в травме, как индивидуальной, так и коллективной, что очень важно в наше время для психологов, часто работающих с военной травмой.
Размышления о травме – как индивидуальной, так и коллективной – сопровождают меня еще со студенческих времен, если не раньше. Во время моей учебы на психологическом факультете МГУ им. Ломоносова, один из наших преподавателей-психоаналитиков, вел психоаналитический «кружок» на территории одной из московских психиатрических больниц, где выпускники факультета показывали для студентов работу с пациентами. Выпускник, работавший в этой больнице, проводил первичную беседу в рамках структурного интервью по Д. Кернбергу (Кернберг 2001) с больным в присутствии студентов и преподавателя. Преподаватель приносил карту больного, из которой интервьюер, бывший выпускник, читал всем анамнез пациента, а затем приглашали больного, с которым и проводилось это первичное интервью.
И вот во время одного такого разбора очень хрупкая, высоко образованная выпускница-интервьюер читает историю болезни молодой девушки, которая на протяжении всей ее жизни подвергалась насилию со стороны и родственников, и окружающего мира, употреблявшую те или другие вещества, ведущую асоциальный образ жизни, попавшую в больницу с подозрением на суицид.
Пока интервьюер читала нам этот анамнез, было видно, что она сама подвергалась травме от столкновения с незнакомой для нее реальностью, в которой жила эта пациентка. Той реальностью, от которой она явно была защищена своей семьей и культурой. И, конечно, когда пришло время самого интервью, интервьюер была в таком травмированном состоянии, что у нее тряслись руки, ее речь прерывалась, она была белее снега и с трудом задавала вопросы. Часть вопросов, которые явно нуждались в прояснении, так и не были ей заданы не потому, что пациентка была сильно травмирована расспросом, а потому что у интервьюера не было необходимого внутреннего контейнера для размышления и удержания материала пациентки. При этом сама пациентка явно была готова к ответам и к диалогу и с удовольствием рассказывала о себе, делилась подробностями, которых до этого не было в собранном анамнезе, чем еще больше травмировала интервьюера.
И уже тогда я задумалась о том, как часто наше отношение к миру, к травме, к представлению о норме и патологии ограничивает наш контакт с переживаниями клиента, когда мы на рассказ клиента о своей жизни, оказываемся затоплены своими собственными переживаниями, оставляя клиента брошенным в его истории? Как мы определяем, что в истории клиента было травмой для него, а не для нас? А что для него как травма не воспринимается, хотя, по нашим представлениям, это точно должно было бы быть травмой? Может ли клиент своей историей травмировать аналитика? И чем? Должен ли аналитик быть проницаем и уязвим для травмирования клиентом? Будет ли это травма коллективной или индивидуальной в своем происхождении?
Что такое травма? Что вообще можно считать травмой? В чьих глазах и ушах она? Все ли травмы одинаковы? Что заставляет нас воспринимать то или другое событие своей жизни или жизни наших клиентов травматичным? В какой момент событие из жизни становится травмой? В тот момент, когда она была нанесена или в тот момент, когда она была озвучена и осмысленна? Могут ли наши слова и теории наносить травму клиенту? Все ли теории помогают справиться с травмой? Всегда ли мы безопасно используем теории при работе с травмой? Важно помнить, что начиная с того момента, когда действие обрело свое название, оно меняет свой смысл и вызывает эмоции, пробужденные не самим событием, а словесным представлением о нем. И как только психолог придает словесную форму тому событию, которое он воспринимает как травмирующее в жизни клиента, он меняет эмоциональное отношение клиента к этому событию. И будет ли психолог рядом, чтобы разделить эти переживания клиента о событии, которое обрело новое эмоциональное значение? Эмоции, которые до этого по отношению к данному событию отсутствовали, становятся доступными для эго клиента. И не всегда выстраивание нового эмоционального отношения может происходить в подходящий для эго момент.
Это частая тема, с которой я сталкиваюсь в работе с клиентами и супервизантами. С травмой какого уровня они готовы иметь дело? С чем они способны справиться в своей работе с клиентами? Как это определить? Как выдержать?
Одна из историй, услышанных от клиентов, была о том, что психологи, к которым клиент обращался ранее, начинали плакать на первой же встрече, услышав травматичную историю жизни клиента. И клиент был вынужден поддерживать психолога и искать себе нового.
В моей личной биографии есть история, которую можно рассматривать как травматичную, связанная с тем, что я посещала пятидневку – детский сад с круглосуточным режимом пребывания. Для многих людей это звучит как очень травматичный опыт. В моей истории детства пятидневка была прекрасным местом для узнавания мира и своих сверстников. Это было вполне распространенным и принятым опытом в культуре того времени. Я, конечно, знала, что детство может проходить и по-другому, но в саду мне было хорошо. А потом наступил этап знакомства с психологией и запустился процесс разнообразных рефлексий. Пятидневка была отнесена к травматичному опыту (конечно, не единственному). И это стало хорошим аргументом для обвинения родителей в недостаточном внимании к моим потребностям. Но вопрос о том, было бы мне лучше, если бы меня забирали каждый день домой родители, которые только-только дорвались до взрослой жизни и которым, совершенно очевидно, было не до воспитания ребенка, не ставился. Потребовалось время, чтобы признать, что этот вариант был самым лучшим для моего психического развития. Отсутствие авторитарных родителей позволило сформировать достаточно автономное эго, свободное от родительских проекций. Была бы эта возможность дома? Сомневаюсь.
Можно ли было прожить детство, прошлое как-то по-другому?
А могло ли быть по-другому? И было бы это лучше? И с чем мы сравниваем? Прямо-таки у НАС могло быть лучше в тех условиях? Чьими глазами мы в этот момент смотрим на эту ситуацию как травматичную? Знаем ли мы контекст этой ситуации? Было ли это вписано в коллективную норму? Ведь часто то, что для одной культуры считается нормой, в другой может быть абсолютно неприемлемо.
В современной реальности психологов ожидает много работы, связанной с проживанием травмы у клиентов, жизнь которых, тем или иным образом соприкоснулась с влиянием военных действий. И каждому психологу, к кому будут обращаться или уже обращаются люди, столкнувшиеся с новым опытом, отличающимся от опыта, какой сопровождает мирную жизнь, важно научиться иметь дело с теми переживаниями, которые рождаются в ответ на приносимые истории клиентов. И, на мой взгляд, важно внутри себя обрести пространство для осмысления этого временами разрушительного опыта.
Определение или понимание травмы
Итак, травма в переводе с греческого значит – рана. Д. Калшед (2001) определяет травму как всякое переживание, которое вызывает непереносимые душевные страдания или тревогу у ребенка. Переживание является, по его мнению, невыносимым в том случае, когда обычных защитных мер психики оказывается недостаточно. Д. Калшед (2001) пишет о том, что такого рода травма, как правило, имеет место в период раннего детства, когда еще не сформировано связное эго (и его защиты), поэтому в игру вступает вторая линия защит, назначение которых состоит в том, чтобы «немыслимое» не было пережито. С кем мог ребенок поделиться своими переживаниями? Либо с реальными взрослыми, предками, либо, при их отсутствии в реальности, на помощь ему включаются архетипические защиты психики. Те защиты, которые происходят из коллективного уровня психики. Т.е. для того, чтобы справиться с опытом, невыносимым на индивидуальном уровне, опытом, которому на индивидуальном уровне еще нет места, слов, необходим коллектив. И этот коллектив может быть либо на уровне реальной реальности – когда окружающие взрослые могут передать накопленный опыт предков через свое индивидуальное поведение, адаптированное под нужды эго ребенка, либо это происходит на уровне коллективном. Когда этот коллективный опыт не находит индивидуального проводника для накопленного опыта (бабушки, читающей сказку, воспитателя в саду, вожатого в лагере, фильма, посмотренного и обсужденного в компании), этот архетипический опыт включается, не будучи ни очеловеченным, ни адаптированным под нужны конкретного ребенка. Он просто держит ребенка в отрыве от внешней реальности, которая нанесла ему травму и оставила его неувиденным в ней.
Еще ряд вопросов, которым я задаюсь: как травма проживается внутри разных народов и культур? Какие есть способы и ритуалы1 для проживания травмы в современном мире, в нашем обществе, в разных семьях? Иногда алкоголь является тем, что помогает ритуализовать проживание травмы и ее повторение, усвоение в психике. Иногда это застолья, поминки, совместные поездки и пр. В некоторых семьях есть легенды про предков, истории, которые передаются из поколения в поколение. Часто в таких историях мы можем слышать рассказ о передающейся семейной/ коллективной травме. В своей статье я предлагаю исследовать связи между индивидуальной травмой и культурной с использованием материала из мультфильма Храброе сердце, где есть возможность увидеть, как индивидуальный рисунок травмы повторяет коллективный. И как разрешение травмы на индивидуальном уровне связано с разрешением травмы на коллективном уровне.
И такие коллективные семейные травмы часто приносятся в анализ. Работа с коллективным уровнем травмы на коллективном уровне, на мой взгляд, не очень возможна в анализе. В своих кабинетах аналитик работает с коллективным, работая с индивидуальным. В книге Питера Кингсли «Катафалк: Карл Юнг и конец человечества» (Кингсли 2019). Юнг описывается как человек, который искал в своей работе не просто индивидуальную интеграцию. Для него работа с одним человеком подразумевала работу со всем миром ради всего мира. Как пишет Кингсли: «Для Юнга ничто новое невозможно без погружения обратно в прошлое, по ту сторону всего мусора и материализма, непонимания и упадка, убийств, извращений и искажений в поисках тайны в сердце собственной культуры». (Мы также можем прочитать в конце этой цитаты и «в сердце собственной семьи»). Суть этой задачи была в том, чтобы вновь обнаружить важнейшую загадку Запада (своей культуры), которую нужно отчаянно хранить, сберегать, защищать и сохранять, потому что только она может дать спасение, а не какие-то фантазии о воображаемом будущем» (Кингсли 2019). Кингсли уверен, что только погружение и разрешение конфликтов своего собственного рода, своей культуры позволяет влиять на качество настоящего и будущего, а не уход от прошлого.
Одна из характеристик, выделяемая при проживании травмы, – изменение ощущения хода времени. Мир как будто начинает разделяться на «до» травмы и «после». Возникает ощущение изменения качества контакта с собой и с окружающими. Человек, переживший травму, часто воспринимает себя отличающимся от окружающих, не переживших в его представлении таких же травматичных событий. В описании людей, переживших травму, само травмировавшее событие разворачивает человека из внешнего мира, мира, в котором были привычные способы общения, в мир внутренний, мир, который впервые открывается перед человеком, мир, в котором предполагается обнаружение иной реальности, реальности сакрального. Одно из определений сакрального, взятого из интернета – «в широком смысле – всё, имеющее отношение к божественному, религиозному, небесному, потустороннему, иррациональному, мистическому, отличающееся от обыденных вещей, понятий, явлений. Святость – атрибут Божества и Божественного». Но в современном мире это сакральное исчезает из сознания людей. В травме видится боль, одиночество, изолированность человека. В ней теряется вѝдение сакрального измерения. В столкновении с реальностью коллективного, архетипического измерения эго теряется, не будучи подготовленным к этой встрече.
К.Г. Юнг задавался вопросом: «Что пользы нам от мудрости Упанишад или озарений китайской йоги, если мы отбросим основания собственной культуры, словно это пережитые ошибки и, как бездомные пираты, с грабительскими намерениями высадимся на чужих берегах?» (Юнг 1994).
Кингсли пишет, что для Юнга «все это указывает обратно во тьму, обратно в ту тьму, от которой отчаянно хочет сбежать каждый человек Запада … тьму всей испорченной культуры и цивилизации» (Кингсли 2019). Своей работой аналитик может помогать клиентам, пережившим травму, справляться с поиском того пути, который связан с личной историей, с тьмой, которая сопровождает историю семьи. Часто это связано с проживанием семейной травмы на личном уровне.
«Вот куда все должно вернуться, потому что свет настоящей мудрости «сияет только во тьме»: во тьме нашего ада. Если мы хотим испытать пользу восточной мудрости, любой мудрости, сначала нужно выполнить невозможную работу по примирению с западной истиной о нас самих» (3), семейной тьмой. А соответственно, и со своими травмами, и с историей своих семей.
Любопытно, что изменение ощущения хода времени произошло не только на индивидуальном, но и на коллективном уровне. Современное эго привыкло жить лицом вперед, готовым к встрече с будущим. Как давно произошло ощущение такого движения истории? Всегда ли так было? Всегда ли мы шли лицом к будущему? Всегда ли будущее располагалось перед нашим взором? В одном из лингвистических исследований мне попалась интересная картинка, где авторы сравнивают представление о ходе времени у древних греков и у современного человека.
Ощущение времени и его хода – где «перед»: в прошлом или будущем? Что перед нами раскрывается – прошлое или будущее? Можем ли мы поворачиваться при необходимости от одного к другому по своей воле? Или жизнь нас сталкивает с ними насильно? Если мы повернулись спиной к своему прошлому, через что оно может связываться с нами? Если мы не видим свое прошлое, как мы можем опираться на опыт предков? Как они могут помочь нам? Где перед нами тьма? В прошлом или будущем? Куда мы хотим пролить свет нашего сознания?
П. Кингсли пишет, что «настоящая духовность … — заключается в том, чтобы найти путь к сакральному ландшафту, который был утрачен и забыт внутри нас, каким бы ужасно запущенным или заброшенным он ни казался» (Кингсли 2019). Чуть дальше автор добавляет: «Наш единственный долг – это вернуться достаточно далеко к корням нашей цивилизации, чтобы мы вспомнили ее сакральную цель и задачу, а затем помогли ей обрести память» (Кингсли 2019).
В последние десятилетия мы стали свидетелями массового возвращения к традициям – паранджа, татуировки и пр. – которые можно воспринимать, как потребность души в корнях, в осознании себя через коллективное, через связь с прошлым (можно посмотреть, например, фото Ирана в конце 70-х и сейчас).
Мы проживаем буквально эту потребность в соединении с прошлым, с уходом от линейного прогресса и бесконечного движения вперед, от своих истоков, от понимания себя, пойманные в ловушку бесконечной гонки со временем. Сейчас мы все оказались насильно остановленными в этом скоростном перемещении благодаря ковиду, сможем ли мы раскрыть сакральное измерение в этой изоляции?
Как бы ни были жестоки для современного западного сознания некоторые примитивные ритуальные практики, они являются чем-то ценным для того этноса, в котором они были созданы. Это их путь соединения с сакральным, которое исчезло из наших современных реалий, где правят материальное, деньги и рациональное.
Исчезла смерть – исчезло сакральное – исчезло прошлое – исчезло будущее, потому что в будущем каждого из нас ждет смерть. Но мы не готовы к ней на коллективном уровне, в связи с тем, что мы оказываемся повернутыми на уровне коллективного проживания вперед к будущему. Оставляя наше прошлое во тьме, мы не можем в этом будущем увидеть нашей смерти, потому что она еще не случилась. Но и не можем опереться на прошлое, потому что оно оказалось во тьме. В современной культуре утратился коллективный миф о смерти, о переходе в иную, сакральную реальность. Прошлые мифы оказались разрушенными, обесцененными, а новых на их место не появилось. Зато появилась современная ядовитая идея, что смерть каждый встречает в одиночестве. Это не так в более традиционных обществах. Одиночество, возникшее из-за смены движения времени, стало хорошим средством управления в обществе, лишенном сакральности.
Непонимание картины прошлого в практике анализа можно заметить в отсутствии вѝдения жизни каждого конкретного члена семьи (часто имеющего травму в своем психическом мире), отношение к нему очень заряженное коллективным восприятием, нет определенных человеческих границ. Конкретный член семьи наделяется архетипическим содержанием, принадлежащим коллективному уровню. И это делает восприятие его нарушенным, травмирующим. И не только его, но и всей истории семьи, страны и человечества. Если нет попытки вычленить индивидуальное из коллективной, объективной Психе, это индивидуальное становится перегруженным архаическими содержаниями. Такое отношение к фигурам прошлого делает их всемогущими, ввязывая окружающих в бесконечную борьбу с Архетипом, воплощенном в этом конкретно человеке. Это не приводит к успеху, потому что человек не равен Архетипу. И это истощает эго, потому что силы не равны.
А прошлое, предки, просто нуждаются в очеловечивании и принятии. Иначе эти ситуации повторяются в жизни каждого из нас для их понимания и придания им человеческих размеров. Придание чудовищного вида предкам мешает развитию. Они и сами не в состоянии были справиться с реальностью, что и привело их к отрыву от человеческого измерения реальности, привело их к защитной инфляции за счет архетипического измерения, и мы их еще больше отчуждаем от человеческой реальности.
Как травма проживается в анализе между клиентом и аналитиком?
Если вспомнить мультфильм «Храбрая сердцем», то там есть эпизод, в котором мать героини рассказывает ей легенду их семьи, к которой героиня не раз возвращается в своих воспоминаниях на протяжении ее пути, полного различных испытаний. В этой легенде говорится о том, что когда-то в начале правления королевской семьи, было несколько братьев. Один из них поднял бунт против других, за что был лишен человеческого облика и превращен в огромного медведя. Этот злой медведь с той поры нападает на поселения людей, и никто не может его победить. По сюжету мультфильма героиня случайно превращает свою мать в медведицу, что приводит ее к поиску средства, чтобы снять заклятье. В процессе этого поиска героине и ее матери-медведице удается снять заклятье не только с матери, но и с родственника, посеявшего конфликт в их роду и первым превращенного в медведя. Это похоже на те моменты в работе, в которые клиент начинает присваивать себе историю, рассказанную аналитиком про его семью. Для этого, конечно, аналитик должен будет символически превращен клиентом в мать-медведицу, т.е. заражен комплексом или травмой семьи клиента. И это происходит после того, как аналитику удается выхватить на бессловесном уровне клиента из лап его комплекса, разорвав семейное повторение травмы. В анализе это происходит за счет заражения травмирующей историей клиента, разыгрывания этой травмы в рамках анализа с возможностью сохранения наблюдающего эго у аналитика. Аналитик = мама = медведица. Например, приблизив аналитика близко к себе, доверив ему свои уязвимые части, клиент может почувствовать небезопасность, услышав комментарий или вопрос со стороны аналитика. Этот вопрос может оказаться воспринятым клиентом как отталкивающий, критикующий, как это было в отношениях с его родителями. Тем самым аналитик превращается клиентом из поддерживающей фигуры в непонимающего медведя, заставляющего клиента страдать в одиночестве. Аналитику важно понимать: то травмирующее содержание, которое видит в нем клиент, не является тем, что находится в самом аналитике. Аналитику важно не превратиться под взглядом клиента, видящего в нем медведя, в такого медведя, и не напасть на клиента за это. Если удается дать такому процессу превращения в «медведя» достаточно места, можно обнаружить и истоки превращения, которые находятся в истории семьи.
Любое расщепление, любая травма высвобождает из психики, из личного – коллективное, архетипическое. И они смешиваются, их трудно различать. Преодоление расщепления, преодоление проецирования Тени и прочего собственного содержания вовне позволяет вернуть порядок – личное к личному, коллективное к коллективному. Объективная Психе нуждается в том, чтобы человек видел разницу между коллективным, вечным, мифологическим, и индивидуальным, которое можно менять, с которым может быть сознательный контакт.
В процессе работы с клиентом мы вовлекаемся в семейную историю клиента и заражаемся энергией его комплекса и травмы. В какой-то момент клиенту важно чувствовать нас частью его семейной истории, в которой ему начинает становиться важным спасти нас, аналитика, от этого семейного проклятья. В терапии важно обнаруживать и создавать ритуалы, которые разводили бы коллективное и индивидуальное, давали возможность снять ответственность с Эго любого участника и увидеть коллективную динамику и связи.
Защиты в виде материнского комплекса приобретают коллективный характер из-за негативного переноса клиента и трансформируются в архаический образ (мама – медведица в мультфильме), чтобы суметь вместе пройти путь ре-травматизации семьи внутри аналитической пары. Очень важен опыт возвращения на коллективный уровень для трансформации травмы на уровень сознания. Здесь мы видим, как происходит разделение индивидуального участия в коллективном за счет высвобождения индивидуальной энергии из коллективного. Эго обретает способность выдерживать столкновение с индивидуальным комплексом за счет разделения индивидуального и коллективного, и это разрешает эго присвоить себе свои энергии как агрессивные, так и эротические.
Что помогает нам в кабинете в работе с травмой? Как мы можем сделать собственный контейнер более гибким и безопасным? На мой взгляд, только за счет установления собственной связи с душой, с сакральным, с предками. Вѝдение их в кабинете рядом с собой и рядом с клиентом, вѝдение их как людей, а не как архетипически заряженных чудищ, позволяет нам использовать энергию бессознательного во благо сознания. Пока эти энергии находятся в перемешанном состоянии, они дестабилизируют эго и не дают покоя ни сознанию, ни бессознательному. Только их разделение дает возможность нового, конструктивного совместного использования. Отделение коллективного от индивидуального позволяет с новыми силами индивидуальному вовлекаться во взаимодействие с коллективным. Такая работа по разделению индивидуального и коллективного дает еще один способ понимания необходимости супервизий или интервизий, где мы насыщаем коллективным сознательным застывшую динамику коллективного бессознательного в психике клиента.
Нет ни одной травмы на свете, которую бы не испытали наши предки в прошлом. И связь с предками и их способами справляться и выживать – одно из важнейших, на мой взгляд, наследий, доставшихся нам от них. «Корни каждой человеческой личности находятся вне исторической области его фактической жизни … если нам последовать вдоль этих корней, мы пройдем через каждый слой истории и предыстории» (Нойманн 1997).
Мы все являемся потомками выживших. Они все передали нам способность к выживанию с помощью защитных и адаптивных механизмов, отличающих одну семейную систему от другой. Не все эти механизмы продолжают быть адаптивными в современных условиях. И в процессе терапии или анализа важно обнаружить эти механизмы, дифференцировать адаптивные от уже явно мешающих и приводящих к дезадаптации. И в процессе работы вернуть неадаптивные их авторам в прошлом. Для этого важно видеть наших предков обычными людьми, которые нуждались в защитах. Если мы их видим лишь плоскими, но могущественными, собирательными фигурами, то они лишены этого человеческого измерения и не нуждаются в обычных психических защитах. И тогда их невозможно им вернуть.
Юнг считает психологическую задачу работой, которая иногда может идти против нашей природы. Кто, кроме мазохиста, жаждет времени страданий и мучений? Аналитик должен быть готовым к тому, что в какой-то момент через его работу будет нанесена травма клиенту, в результате которой у клиента появиться возможность прожить ее вместе с аналитиком, внося этот коллективный уровень проживания в нее, освещая ее светом архетипической, сакральной реальности.
Хотелось бы завершить эту статью одной из самых красивых метафор травмы.
Каждая жемчужина уникальна из-за естественного и скрытого трансформационного процесса, сквозь который она проходит. Она начинает расти из-за частички пыли, поселившейся в раковине устрицы. В попытке избавится от этого раздражителя маленький моллюск покрывает чужеродную материю перламутровым веществом, которое постепенно создает сияние камня. Если бы моллюск вытолкнул из своей раковины эту песчинку, никогда бы не образовался жемчуг, бессмертная часть его существования. Так и наша работа с травмой, не ее отрицание, а ее обогащение смыслами, ее присвоение, делает это событие, вторгнувшееся в нашу жизнь – вневременной ценностью. Это могло бы быть образом нашей глубочайшей идентичности, или нашей психики, которая фигурально рождается через все трудности жизни. В греческой мифологии это появление описано как рождение Афродиты, богини любви, из океана.
Как важно нам в работе с клиентами создавать тот контейнер, внутри которого из травмы-песчинки, которую все хотят вытолкнуть наружу, мы можем запустить процесс создания жемчужины, включив не страх, во время столкновения с клиентской внутренней историей, а Эрос, любовь.
Чем больше людей будут чувствовать на индивидуальном уровне свою связь с внутренним миром, наполненным присутствием богини любви, тем больше света будет в коллективном пространстве культурной травмы. В этом нам видится созидательный аспект травмы.
Примечания
1Ритуал – сложная форма символического действия, используемая в культовых системах, а также в различных типах социального поведения как средство закрепления отношения субъекта (или группы) к священным объектам, особо значимым этапам общественной или человеческой жизни, а также статуса и принадлежности к определенной группе. Компонентами ритуального акта (первоначально группового, коллективного) выступают стандартизованные, часто ритмически организованные, жесты, движения, чтение вербальных текстов, совершаемые в специфических ситуациях психологического напряжения или расслабления – от массового экстаза до индивидуальной молитвы и медитации.
Библиография
Калшед, Д. (2001) Внутренний мир травмы. Архетипические защиты личностного духа. М: Академический проект.
Кернберг, О. Ф. (2001) Тяжелые личностные расстройства: стратегия психотерапии. М: Класс.
Кингсли, П. (2019) Катафалк: Карл Юнг и конец человечества, М: Касталия.
Нойманн Э. (1997) Леонардо Да Винчи и архетип матери, Психоанализ и искусство, сб-к статей. М: Ваклер.
Юнг, К. Г. (1994) Комментарий к «Тайне Золотого Цветка», О психологии восточных религий и философии. М.: Медиум.