© 2025 Лейла МИРАХСАНИ
МАиБ 2025 – № 2(30)
DOI: https://doi.org/10.33876/2224-9680/2025-2-30/02
Ссылка при цитировании: Мирахсани Л. (2025) COVID-19 и постпандемийные проблемы: иранские реалии и дискурс здоровьесбережения, Медицинская антропология и биоэтика, № 2(30).
Лейла Мирахсани –
независимая исследовательница
(Иран)
E-mail: leilamirahsani@gmail.com
https://orcid.org/0009-0007-5061-1319
Ключевые слова: COVID-19, Иран, исламская медицина, традиционная медицина, общественное доверие, институт здравоохранения
Аннотация. Пандемия COVID-19 в Иране стала кризисом, обострившим проблемы здравоохранения и культуры отношения к здоровью. Выявленный дефицит доверия к государственным институтам усилил общественный интерес к простым объяснениям болезни, связанным с «традиционной» (ṭibb sonnati) и «исламской» (ṭibb islami) медицинским системам. На основе анализа СМИ, бесед с очевидцами событий пандемии в стране и экспертных отчетов делается выводы, что распространенные во время пандемии объяснения болезни выполняли не только функцию дезинформации. Во многих случаях они действовали как компенсаторные механизмы: помогали людям восстановить ощущение контроля над ситуацией через популярные версии происхождения болезни, обращение к альтернативным медицинским практикам, ритуалам и религиозному авторитету. На институциональном уровне пандемия обострила противоречие между технократической линией Министерства здравоохранения и политико-религиозными силами. Автор приходит к выводу, что попытки придать альтернативным практикам официальный статус создают ситуацию нормативной неопределенности, так как иранский случай отличается внутренним расколом внутри самой государственной системы1.
Введение
Уже в первые месяцы с момента фиксации случаев заражения COVID-19 в Иране вскрылся ряд острых общественных и институциональных проблем, о которых в стране, впрочем, говорили и раньше. По мере ухудшения эпидемиологической ситуации стал заметным крайний дефицит доверия к официальным институтам (Radiofarda 2020). На фоне мировой неопределенности, общей взволнованности иранского общества из-за обилия быстро меняющейся и зачастую недостоверной информации это недоверие породило благоприятную среду для распространения альтернативных версий происходящего. Через неподконтрольные государству медиа-каналы (в основном посредством частных площадок в социальных сетях и через повседневные разговоры) начали циркулировать многочисленные теории возникновения и характера распространения болезни, а также способов защиты от неё. Совокупность такой информации со специфическими каналами распространения я здесь и далее буду обозначать как инфодемию, то есть массовое распространение большого количества сообщений, слухов и интерпретаций, связанных с эпидемией, которые циркулируют преимущественно ‘горизонтально’ через личные сети общения (мессенджеры, социальные сети, устную передачу), а не через институциональные медиа (Архипова, Радченко и др. 2020)2. тат
Порождая дезинформацию, люди, тем не менее, стремились найти объяснения, которые были бы эмоционально убедительными и культурно близкими, поэтому значительная часть населения в период локдауна обращалась к этнорелигиозным рамкам интерпретации болезни, а также практик обнаружения патогена с последующим исцелением от вируса. Особенно заметную роль в этом контексте сыграли представления о традиционной медицине (ṭibb sonnati) и исламской медицине (ṭibb islami).
Настоящее исследование опирается на анализ наиболее заметных конфликтных сюжетов в иранском медиапространстве периода пандемии. Я рассматриваю публичные дискуссии, официальные сводки и экспертные доклады, а также ретроспективно использую материалы личных бесед с иранскими врачами и гражданами, которые активно обсуждали возможные способы реагирования на нее на «низовом» уровне.
В теоретическом плане мой подход опирается на идеи социолога Жана-Ноэля Капферера, который рассматривал слухи в качестве своеобразного компенсаторного механизма. Согласно его позиции, появление альтернативных объяснений официальной информации часто помогает людям разных социальных групп вернуть утраченное чувство контроля над ситуацией (см.: Kapferer 1987; Kapferer 1993: 85–102). Сходную логику можно увидеть и в концепции Т. Кейса и его коллег, которые описывали так называемые «суеверные стратегии» как инструменты вторичного контроля над определенными обстоятельствами (Case, Fitness et al. 2004: 848–871). Наконец, работы Гольдстайна, посвященные общественным реакциям на эпидемию СПИДа, показывают, что склонность объяснять болезнь действиями внешнего врага, «заразителя», или скрытых сил может выступать формой символического сопротивления перед лицом неизвестной угрозы. Это особенно актуально в силу того, что идеологический дискурс Исламской Республики Иран во многом опирается на идеи перманентного противостояния с силами коллективного Запада, и что версии о намеренном заражении страны агентами США и Израиля действительно высказывались среди представителей власти (BBC Persian 2020), о чем будет сказано подробнее далее.
Я исхожу из того предположения, что в некотором смысле практики распространения слухов, альтернативных этиологий болезни, а также популярных средств лечения (и что важно – не связанных с государственным здравоохранением) можно рассматривать как «маркеры тревоги» общества. Создание иного дискурса здоровьесбережения гражданами Ирана и конструирование отличного от официального нарратива распространения болезни в стране позволяло людям ощущать хотя бы частичный контроль над ситуацией, когда официальная медицинская информация казалась противоречивой или недостаточной.
В рамках настоящей статьи моя гипотеза такова, что в Иране конкурирующие интерпретации нередко исходили из различных сегментов в том числе самой государственной системы. Речь идет прежде всего о напряжении между технократической линией Министерства здравоохранения и политико-религиозными акторами, часть из которых открыто поддерживала отказ от конвенциональной медицины в пользу традиционной и исламской медицинских моделей.
Во избежание путаницы при дальнейшем обсуждении дискурса здоровьесбережения в Иране важно внести некоторую определенность в логику использования ключевых понятий. В иранском контексте важно аналитически разводить ṭibb sonnati и ṭibb islami, поскольку в локальной понятийной и практической традиции они не совпадают. Ṭibb sonnati здесь выступает как более широкое обозначение традиционной иранской медицины, основанной на синтезе народных лечебных практик и наследия ученой «галено-авиценновской» системы, прежде всего в виде учения о мизаджах (телесных темпераментов), развитого в трудах Ибн Сины и его учеников (Alrawi, Fetters 2012). Эта медицина исторически была связана с институционализированным знанием и арабо-персидской научной традицией, изыскания которой «ушли в народ» и стали частью медицинской повседневности людей иранского культурного пространства, актуальной по сей день (Muhammad Yusoff, Ab Razak 2020). В то же время ṭibb islami в иранском употреблении оказывается ближе не к этой широко трактуемой традиционной медицинской системе, а прежде всего к ṭibb al-nabawī, «Медицине Пророка [Мухаммада]», которая формировалась в сугубо богословской среде и опиралась на Коран, Сунну и более поздние фетвы религиозных авторитетов.
Поэтому в иранском кейсе корректнее говорить не о тождестве двух понятий, а об их частичном пересечении: ṭibb sonnati означает традиционную медицину как таковую, а ṭibb islami отсылает к более узкому корпусу практик и представлений, прямо апеллирующих к исламской нормативной и текстуальной традиции, без выделения собственно «Медицины Пророка».
Союз эсфанда и пенициллина
Из означенного выше следует, что Иранскую медицинскую систему отличает сосуществование нескольких режимов (читай: традиций) понимания болезни и лечения, а также выходящая из этого специфичная организация государственного и частного здравоохранения, где современная конвенциональная медицина сочетается с традиционными учениями о телесном состоянии и религиозно-нравственным корпусом предписаний о духовной защите. В повседневной практике они постоянно пересекаются, конкурируют и частично дополняют друг друга. Если говорить о конвенциональной медицине, то она в Иране обладает разветвленной сетью учреждений и формально занимает центральное место в системе здравоохранения, однако на практике ее доминирующее положение ограничено тем, что иранское общество привыкло (исходя из гибридности местного дискурса здоровьесбережения) мыслить здоровье не только в биомедицинских терминах (см.: Мирахсани 2024).
Так в ṭibb sonnati через обращение к системе телесных темпераментов выстраивается комплексная мера по разработке курса приема специальных растительных дистиллятов, которые продаются в специализированных традиционных аптеках – аттари. В иранской традиционной медицине такой подход воспринимается не как «альтернатива» в узком смысле, а как полноценная культурно легитимная система знания в противовес современным представлениям о здоровье человека, так как такая система связывает телесные симптомы с образом жизни, сезонностью, питанием, эмоциональным состоянием и индивидуальной конституцией человека. Для многих пациентов именно обращение к повседневному опыту бытования человека делает ее более «понятной» и психологически убедительной, чем обезличенный язык клинических рекомендаций. Болезнь же в ṭibb islami может пониматься как духовное испытание и как результат нарушения должного порядка жизни или как ситуация, в которой особенно важны молитва, ритуальная чистота, обращение к священным текстам и религиозному авторитету. В иранских условиях этот подход имеет вполне заметное общественное выражение в силу того факта, что духовенство играет ключевую роль в политической жизни страны. Нередко на массовых проповедях (хутбах), транслируемых по государственным каналам, поднимаются вопросы профилактики, семейной заботы о здоровье, интерпретации болезни как очищения от грехов, а также благочестивых способов телесно-духовной защиты и исцеления. Поэтому исламская медицина нередко оказывается не столько «конкурентом» биомедицины, сколько еще одним легитимным и непротиворечивым способом осмыслить собственное телесное состояние (Fararu 2020).
Именно в этом множестве режимов знания и проявляется особенность иранской медицинской культуры. Для части населения государственная медицина является первым и необходимым выбором, особенно в случае тяжелых заболеваний, травм или экстренных состояний. Но в более повседневных, затяжных или психологически напряженных ситуациях люди нередко комбинируют разные способы лечения: обращаются к врачу, одновременно используют травяные средства, следуют советам родственников, учитывают религиозные предписания. Отсюда становится понятным, почему государство в Иране не всегда может проводить полностью стандартизированную биополитику. Формально власти стремятся регулировать здоровье населения через единые протоколы, санитарные нормы, вакцинацию и централизованные рекомендации. Но реальные решения о здоровье принимаются внутри сложной политико-культурной среды, где у человека уже есть несколько конкурирующих источников авторитета: врач – представитель конвенциональной медицины, семья, религиозный наставник (он одновременно хранитель традиционного знания). В результате государственная политика сталкивается не просто с «непослушанием» граждан, а с множественностью легитимных для них логик действия (Tajarobteb 2020). Один и тот же человек может доверять больнице, но одновременно считать полезным травяной сбор; признать необходимость вакцинации, но при этом искать дополнительную защиту в религиозной практике; следовать медицинскому протоколу, но при выборе лечения ориентироваться на советы близких.
Экономическая нестабильность в Иране в последние годы, культурные и религиозные традиции влияют как на «рациональный» выбор пациентов (стратегии поиска наиболее компетентного лечащего врача и обращение к наиболее востребованному «лидеру мнений»), так и на повседневные практики врачей.
Пандемия COVID-19 в Иране и официальная позиция властей
Пандемия SARS-CoV-2 в Иране началась с первых подтверждённых случаев 19 февраля 2020 года в городе Кум; вирус, предположительно привезенный торговцем, быстро распространился и превратил Иран в региональный очаг заболеваемости. В ответ власти закрыли мечети и святыни, отменили пятничные молитвы, школы, университеты, рынки и массовые мероприятия, ввели ограничения на поездки и объявили экономические меры поддержки; одновременно ограниченное тестирование в первые месяцы и массовые перемещения в канун Новруза способствовали скрытому распространению инфекции. В результате к разным точкам эпидемии и волнам заболеваемости в 2020 году присоединились резкие колебания числа больных и жертв, массовое заражение представителей политического руководства и сильное экономическое падение, когда ВВП сократился примерно на 15% к лету 2020) (Ebrahimi 2020).
Пандемия также вызвала политико-социальные трения: лидеры государства высказывали версии заговора и религиозные интерпретации, в медийном поле появлялись непроверенные рецепты «лечения», усилилась практическая роль парагосударственных сил в санитарных операциях, а во многих тюрьмах произошли массовые временные освобождения под залог и бунты в тюрьмах строгого режима из-за угрозы заражения. Региональное распространение оттуда повлекло закрытие границ и авиасообщения со многими странами; международная помощь (тесты, аппараты, средства защиты) поступала от ВОЗ, КНР, РФ и ряда других стран и международных организаций, но эффект санкций и финансовые ограничения осложняли закупки и логистику. Власти чередовали ужесточение и послабления ограничений, запускали кампании по обязательному ношению масок и санитарной мобилизации, а также выдвигали инициативы по внутреннему производству средств защиты и тестов – всё это в условиях острой дилеммы между охраной здоровья и необходимостью поддерживать экономику (VOA Persian 2020). Правительство Ирана ответило на пандемию комплексом административно-санитарных и экономических мер: массовые закрытия и запреты (мечети, святыни, школы, вузы, базары, культурные и спортивные мероприятия), введение блокпостов и ограничений на межгородские поездки, поэтапные локальные локдауны и последующее поэтапное смягчение их; масштабный скрининг и наращивание тестирования с собственным производством КИТ-тестов и средств защиты, а также информационные инициативы (горячие линии, приложения) параллельно с жёсткими мерами против «распространителей слухов» и контролем над медиа.
Официальная позиция исполнительной власти и Министерства здравоохранения акцентировала последовательность предпринимаемых мер, призывы к сотрудничеству населения и попытки сбалансировать ограничительные меры с необходимостью поддерживать экономику под давлением санкций; правительство периодически заявляло о «контроле над ситуацией» и стремилось к поэтапному восстановлению экономической активности. Личное высказывание верховного лидера Али Хаменеи сочетало религиозно-морализирующую интерпретацию кризиса (он говорил о ковиде как о божественном испытании, призывал к молитве за здоровье нации и народа и нравственной солидарности граждан) с элементами подозрительности – допущениями о возможных внешних заговорах, подготовке провокаций биологического характера и осторожным отношением к иностранной помощи (Iranwire 2020); Хаменеи ссылался на кораническое понимание бедствий, связанных со страхом, голодом, потерей имущества, жизней и урожая. Он подчеркивал, что кризис выявил как сильные стороны иранского общества, так и новые возможности государственной системы. Особое значение при этом придавалось исламской культуре, основанной на жертвенности, взаимной поддержке и солидарности, которую, по его словам, хорошо проявили иранцы в условиях эпидемии. Одновременно он противопоставлял этому западную цивилизацию, в которой, как он считал, пандемия обнажила глубокие внутренние слабости, связанные с индивидуализмом, материализмом и ослаблением религиозного чувства. Также он публично хвалил мобилизацию и «самопожертвование» народа, что усиливало нарратив национального суверенитета в борьбе с пандемией. Важной для него темой стала и связь науки с религией. Хаменеи утверждал, что в исламе нет противоречия между религией и разумом, а санитарные меры и научные рекомендации должны восприниматься как часть правильного религиозного поведения (7Berkeh 2020).
Контрпрактики
Анализ медийных нарративов показывает, что инфодемические сюжеты часто выступали не просто как «ложная информация», а как компенсаторные механизмы: популярные этиологии, обращение к традиционным рецептам, ритуальные практики и апелляции к религиозной эпистемической власти давали людям упорядоченную модель угрозы и действий. В этом ключе фигура религиозных целителей и торговцев исцелением – традиционные аптекари-продавцы растительных дистиллятов аттари – оказалась эффективной в создании горизонтально распределенных «сетей сомнения» среди рядовых жителей через информационные каналы, альтернативные официальным.
Процессы мифологизации болезни в рядовой среде ясно видны на примерах рецептов «от шиитских Имамов» и товаризации народных рецептов в виде модных фитопрепаратов, которые обрастали в медиа пространстве всевозможными чудодейственными свойствами. Это давало определенный эффект ориентации населения «на альтернативу» в силу социального и политического кризиса на фоне пандемии.
В условиях пандемии, несмотря на гибридный исламский и официальный медицинский дискурс Хаменеи, между официальной системой здравоохранения и сторонниками «исламской медицины» проявился конфликт. Министерство здравоохранения Ирана занимало по отношению к этому движению резко отрицательную позицию. Власти считали, что деятельность подобных практиков является опасной, мошеннической и угрожающей общественному здоровью, а использование религиозных символов в лечебной сфере нередко прикрывало частный интерес, вводило людей в заблуждение и создавало дополнительную путаницу среди тех, кто искал помощь (IRNA 2020).
С точки зрения сторонников ṭibb islami, напротив, была популярна позиция, что они следуют особой традиции исцеления, связанной с религиозным знанием, а современная медицина слишком зависима от Запада, коммерциализирована и не способна справиться со многими проблемами, включая уничтожение коронавируса.
Наиболее заметной фигурой этого движения стал Аббас Тебризиан, которого сторонники называли «новым отцом исламской медицины» (BBC Persian 2020). Вместе с другими известными активистами он выступал против официальной медицины и активно продвигал собственные методы лечения. Наиболее известным таким примером является «лекарство Имама Казыма» и ряд композитных составов на его основе, которые получили широкое распространение не только как действенное средство против вируса, но и как символы защиты и нравственной чистоты (тот, кто их принимает, якобы следует Сунне здоровьесбережения) (Hojresana 2020).
«Лекарство» предлагается в гранулах, которые немного измельчают для приема внутрь. Формула меняется в зависимости от сезона. В зимнем варианте даются три компонента: хели́ла си́ях (هلیله سیاه – «чёрная хели́ла», black myrobalan), смола мastíки (صمغ مصطکی – «мастика», смола Pistacia lentiscus) и красный сахар (شکر سرخ). Летняя версия содержит хели́ла си́ях, фенхель (رازیانه) и красный сахар. Хели́ла си́ях и красный сахар – постоянные ингредиенты, а мастика добавляется зимой, фенхель – летом. Смешивание рекомендуется в равных долях, измельчёнными в порошок средней текстуры (не слишком мелко), чтобы смесь немного «задерживалась» в горле при приеме. Хели́ла си́ях описывается как тёплая и сушащая по природе, обладает слабительным/регулирующим действием на кишечник, богата антиоксидантами, с антимикробными и противовирусными свойствами в народных утверждениях; мастике приписывают свойства укрепления сердца и нервов, лечения кашля, улучшения памяти и заживления язв; красный (нерафинированный) сахар описан как источник витаминов и минералов. Важно, что «лекарство», которое имело свою небольшую нишу потребителей до пандемии, часто стали позиционировать в народной практике как средство укрепления иммунитета, поэтому некоторые люди верили в его эффективность и против коронавируса. По итогу «лекарство» быстро обрело популярность как среди реальных сторонников такой медицины, так и среди оппозиционно настроенных людей, для который «лекарство Имама» выступало как мем, шутка и аллегория безвыходности ситуации. Министерству здравоохранения Ирана пришлось выпускать официальный проспект, где этот препарат признавался бесполезным способом лечения COVID-19, неспособным заменить доказательную медицинскую помощь (Deutsche Welle Persian 2021). Позже Аятолла Табризиан был приговорен к аресту по подозрению в мошенничестве, но он благополучно сбежал. Это тоже стало инфоповодом в иранских СМИ, что в свою очередь обнажило раскол в некоторой части духовенства, которое не было единогласно солидарно с позицией властей по поводу течения пандемии и борьбы с ней.
Иллюстрацией иного рода, а именно столкновения уже технократического и политико-религиозного дискурсов стал эпизод с «детектором коронавируса» «Mosta’an 110», официально представленным силами Корпуса стражей Исламской Революции: устройство, похожее на спутниковую тарелку, было заявлено подрядчиком Тех-отряда как быстрое и дистанционное средство обнаружения инфекции, но затем подверглось резкой научной критике и было соотнесено исследователями с глобальным рынком псевдо-детекторов (Etemadonline 2020). Создалась неприятная для правительства ситуация, когда государственное или парагосударственное предприятие через одобрение частью властных элит псевдонаучных решений выдает неудачную попытку борьбы с главной угрозой общества, что генерирует публичное разочарование и ослабляет и без того малое доверие к реальным научным инструментам контроля пандемии (Hamshahrionline 2020).
Выстраивание иронической дистанции и моральная паника
Пандемия создала особый социально-культурный контекст, где юмор, сатира и народный сарказм стали важными инструментами. Они действовали как своеобразный «социальный клапан», уменьшая напряжение в обществе. Шутки, анекдоты и сатирические произведения отражали политические противоречия, экономические трудности и перемены в повседневной жизни. Эти жанры способствовали коллективной рефлексии и помогали поддерживать социальную стабильность. Их можно считать частью культурных стратегий выживания и показателем отношения общества к институтам.
В иранских социальных сетях в первые два месяца вспышки COVID-19 – с 22 февраля по 20 апреля (то есть в период конца 1398 – начала 1399 года по иранскому календарю, что соответствует началу 2020 года) можно выделить несколько важных особенностей: какие именно типы ложной информации были наиболее распространены, откуда она исходила, насколько широко расходилась по стране и как на неё реагировали общество и власти.
Наиболее массовыми оказались сообщения, связанные с нагнетанием общественного страха и с подрывом доверия к власти. Сюда относились слухи, которые намеренно возбуждали общественные эмоции, сеяли панику и тревогу, а также публикации, направленные против правительства и политической системы в целом.
Помимо этого, было множество преувеличенных сообщений о числе заболевших и погибших, которые раздували масштаб кризиса и создавали впечатление неконтролируемой катастрофы. В совокупности именно эти направления составили примерно половину всего массива слухов. За ними следовали и другие, менее многочисленные, но тоже заметные информационные порождения: слухи против вооружённых сил; ложные и искаженные сообщения о путях передачи, профилактики и лечении коронавируса; фальшивые сведения о том, что высокопоставленные чиновники заразились или умерли от COVID-19; сообщения о распространении вируса в тюрьмах и побегах заключённых; слухи о несоблюдении социальной дистанции; публикации, направленные против религии и духовенства; а также материалы, затрагивающие этнические группы и религиозные меньшинства (VOA Farsi 2020).
Значительная часть сообщений строилась вокруг темы нехватки жизненно важных товаров, оборудования и средств, необходимых для профилактики и лечения. Такие сообщения были рассчитаны на то, чтобы напугать людей и усилить ощущение незащищенности. Другая часть подобных публикаций касалась искусственного раздувания числа заболевших и умерших; при этом стоит отметить, что особенно активно подобные сюжеты распространялись через спутниковые каналы антирежимной иранской диаспоры за рубежом, включая Iran International и BBC Farsi (BBC Farsi 2020). В ход также шли фальшивые сообщения о заражении или смерти крупных фигур – Верховного лидера, секретаря Совета стражей, президента, министра здравоохранения (Setare 2021). Подобные слухи должны были усилить страх общества, особенно на фоне того, что внимание людей было сосредоточено на здоровье главных кризисных управленцев.
По данным Resalat-News, примерно 64 процента из 568 единиц фейковой информации были созданы зарубежными источниками, актёрами и медиа, прежде всего теми, кто выступал против политической системы. Такой высокий показатель частично объяснялся тем, что в популярных мессенджерах и соцсетях, таких как Telegram, Twitter и Instagram, невозможно обеспечить полный регулирующий контроль, и это создавало пространство для свободного действия внешних источников. Около трети слухов, по оценке исследования, производились внутри страны – внутренними пользователями и медиа (Resalat-news 2020).
В целом, есть основания утверждать, что столь масштабное распространение ложной информации свидетельствует о нарушении в информационной системе страны и одновременно показывает определенную готовность общества принимать подобные сообщения. Последствия такой ситуации описывались как ложное возбуждение массовых эмоций и мнений, психологические и социальные издержки, а также возможное снижение социального капитала, которое в случае неудачного реагирования может повлиять и на устойчивость политической системы.
Проблемой для иранцев стала и государственная политика вакцинации, а именно долгое нежелание властей проводить вакцинацию, осторожные закупки иностранных вакцин, а также сомнения в эффективности прививок. Религиозно-политическая риторика руководства сыграла тут ключевую роль. Как я уже отмечала, призывы лично Хаменеи к самоограничению, представление пандемии как «испытания» и публичная поддержка вакцинации только «своим» лекарством – например, показательна история с вакциной COVIran Barakat и вакцинацией лидера (Kurdpress 2021) укрепили идею национальной автономии в науке и религиозной легитимности медицинских рекомендаций.
Из сложившейся ситуации становится понятным, что политическая сатира в период пандемии часто обращалась не к маргинальным фигурам с противоречивыми высказываниями и алармистскими настроениями, а к не менее противоречивым заявлениям представителей государственных структур. В шутках высмеивались несогласованные рекомендации разных ведомств, когда одни призывали сидеть дома, другие – ездить, третьи – мыть руки по многу раз, а четвёртые напоминали об экономии воды. С помощью юмора люди комментировали и результаты государственной политики: например, снижение пробок, уменьшение загрязнения воздуха и рост санитарной дисциплины представали как «достижения» вируса, а не властей. Отдельный пласт шуток касался международной политики, происхождения вируса, поставок вакцин и внешнеполитических приоритетов. Не менее заметным был экономический юмор. Люди шутили над ростом цен, дефицитом товаров, штрафами за нарушение правил и даже над новыми способами мошенничества, например, над подделкой прививочных сертификатов. Пандемия также порождала шутки о семейной жизни: о трудностях совместной изоляции, конфликтах между супругами и бытовых неудобствах. Были и шутки о здоровье, масках, страхе перед микробами, дистанционном обучении и смешанных эффектах карантина на повседневное поведение. Всё это превращало юмор в своеобразное зеркало общества, в котором отражались его страхи, усталость, раздражение и надежда на перемены.
Выводы
Анализ иранской инфодемии в рамках означенного ранее подхода показывает, что эпидемия SARS-CoV-2 в Иране не была только биомедицинской проблемой – она запустила широкий набор нарративных тактик, которые функционировали как компенсаторы тревоги и одновременно как фреймворк прямых рисков для общественного благополучия.
На микроуровне мы видим типовые «микросюжеты»: сакрализация «чудодейственных» рецептов (например, «лекарство Имама Казыма»), апелляции к авторитетам традиционной и исламской медицины, утверждения о «враждебном происхождении» вируса и конспирологических замыслах (высказывания политических лидеров и сюжеты о вероятной биологической атаке), маркетинг псевдоинноваций и приборов, а также свидетельства о мошенничестве и чёрном рынке медтоваров. Эти микросюжеты проходят жизненный цикл: инициирование в повседневных разговорах и скептически настроенных религиозных кругах (т.е. таких, которые, будучи лояльными власти, все равно высказывают недоверие некоторым ее инициативам) → экспансия в публичные медиа и торговые сети → институциональная реакция (опровержение, репрессии, регламентация) → миграция части нарративов в «невидимые» каналы, где они трансформируются и «оживают» вновь.
Ключевыми функциями тактик объяснения болезни в иранском случае были не только дезинформация в классическом смысле, но и социализация неопределённости: простые сакрализованные объяснения (продукт-лекарство, ритуалы, молитвы, апотропеические практики) компенсировали утрату контроля и институциональное недоверие, создавая у субъектов ощущение агентности. История с резко возросшей популярностью маргинального священника Табризияна и продвижение им «плацебо-пилюль», выдаваемых за якобы элемент Медицины Пророка и Имамов в шиитской традиции – тому пример.
Примечания
1 Часть научной литературы цитируется по канонам иранского летоисчисления солнечной хиджры (например, 1389 год публикации статьи соответствует 2010 году стандарта григорианского календаря).
2 Архипова А.С. признана в РФ иностранным агентом.
Источники
BBC Farsi (2020) Irân. (https://www.bbc.com/persian/iran-58511563) (20.04.2026) (на персидском).
BBC Persian (2020) Manzur-e Âyatollah Khamenei az «komak-e doshmanân-e jenn o ens be ham» chist? https://www.bbc.com/persian/iran-52005384 (21.04.2026) (на персидском).
7Berkeh (2020) Gozâresh. https://7berkeh.ir/archives/104336 (04.03.2026) (на персидском).
EtemadOnline (2020) Az koronâyâb-e Irâni che khabar? Sepâh hanuz dar hâl-e râstî-âzmâ’î ast. (https://www.etemadonline.com/بخش-سیاسی-9/418941-از-کرونایاب-ایرانی-چه-خبر-س) (29.04.2026) (на персидском).
Fararu (2020) Sudâgari bâ korona; az golân-e dârû-hâ-ye taghallebi tâ noskhe-hâ-ye teb-e eslâmi. (https://fararu.com/fa/news/448740) (22.04.2026) (на персидском).
Hamshahrionline (2020) Sarnoesht-e dastgâh-e jangali-ye koronâyâb; modda‘-ye ekhtirâ‘: nemitavânam tozih bedaham [The fate of the controversial coronavirus detector device; inventor’s claim: I cannot explain]. (https://www.hamshahrionline.ir/news/551523) (21.03.2026) (на персидском).
Hojresana (2020) Dârû-ye Emâm Kâzem [Imam Kazem medicine]. (https://hojresana.ir/دارو-امام-کاظم/) (29.03.2026) (на персидском).
IranWire (2020) Nasiri, Mowâjheh-e Khamenei bâ korona dar maqâm-e rahbari-ye siâsi; Talun va nefaq. (https://iranwire.com/fa/features/44097/) (17.04.2026) (на персидском).
IRNA (2020) Ra’is-e nezâm-e pezeshki: mostanadât-e ta’yid-e dârû-hâ-ye teb-e sonnati-ye korona râ erâ’e konid. (https://www.irna.ir/news/84118200) (19.02.2026) (на персидском).
Kurdpress (2021) Forush-e vaksen-e taghallebi-ye margbâr be gheymat-e 17 milion toman. https://www.kurdpress.com/news/341539 (01.04.2026) (на персидском).
Radio Farda (2020) Koronâyâb-e Sepâh; chera hokumat-e Irân az elm sardarnemiâvarad? (https://www.radiofarda.com/a/commentary-on-irgc-claim-about-coronavirus-detection-device/30568102.html) (09.04.2026) (на персидском).
Resalat News (2020) Blâgerhâ va noskhe-ye jalâli-ye teb-e sonnati. (https://resalat-news.com/بلاگرها-و-نسخه-جعلی-طب-سنتی/) (15.04.2026) (на персидском).
Setare (2021) Dermân-e taghallebi-ye korona; kodâm dârû-ye dermân-e korona râ bavanim? (https://setare.com/fa/news/38523) (27.02.2026) (на персидском).
TajarobTeb (2020) Dermân-e korona. (https://tajarobteb.ir/?tag=درمان-کرونا)
(20.04.2026) (на персидском).
VOA Farsi (2020) Shahzadeh Reza Pahlavi: vakseni ke Khamenei be donbâl-e ân ast, barâye por kardan-e jib-e bând-e fesâd-e velâyat ast. (https://ir.voanews.com/a/persiannewsiran_iran-vaccine-pahlavi/6100126.html) (14.02.2026) (на персидском).
VOA Persian (2020) Chegune Jomhuri-ye Eslâmi bâ residan-e virus-e korona be darvâzehâ-ye Irân dar kontrol-e sheui‘e ân shikast khord. (https://ir.voanews.com/a/iran-virus-corona/5332237.html) (01.03.2026) (на персидском).
Библиография
Архипова, А.С., Радченко, Д.А., Козлова, И.В., Пейгин, Б.С., Гаврилова, М.В., Петров, Н.В. (2020) Пути российской инфодемии: от WhatsApp до Следственного комитета, Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены, № 6. DOI: 10.14515/monitoring.2020.6.1778.
Мирахсани Л. (2023) Дурной глаз и апотропеическая магия в профессиональной среде сотрудников медицины: оптика иранских врачей и пациентов, Медицинская антропология и биоэтика, № 2 (26).
Alrawi S.N., Fetters M.D. (2012) Traditional Arabic & islamic Medicine: a conceptual model for clinicians and researchers. Glob J Health Sci. Apr 28; 4(3):164-9. doi: 10.5539/gjhs.v4n3p164. PMID: 22980243; PMCID: PMC4776947.
Case, T.I., Fitness, J., Cairns, D.R. and Stevenson, R.J. (2004) Coping with Uncertainty: Superstitious Strategies and Secondary Control, Journal of Applied Social Psychology, Vol. 34 No. 4, p. 848–871.
Ebrahimi, M., Gassama, S.K. and Yusoff, K.A. bin (2020) COVID-19: Threat and Response in Iran, Iran and the Caucasus, Vol. 24 No. 4, p. 423–443. DOI: 10.1163/1573384X-20200409.
Kapferer, J.-N. (1987) Rumeurs: Le Plus Vieux Média du Monde, Paris: Éditions du Seuil. 317 p.
Kapferer, J.-N. (1993) The Persuasiveness of an Urban Legend: The Case of Mickey Mouse Acid, Contemporary Legend, Vol. 3, p. 85–102.
Muhammad Yusoff M.F., Ab Razak N.I. (2020) Medieval Theoretical Principles of Medicine in Ibn Sīnā’s al-Qānūn fī al-Ṭibb and al-Dhahabī’s al-Ṭibb al-Nabawī, Afkar: Jurnal Akidah dan Pemikiran Islam, 22(2), pp. 119–154.
References
Arkhipova, A.S., Radchenko, D.A., Kozlova, I.V., Peigin, B.S., Gavrilova, M.V. and Petrov, N.V. (2020) Puti rossiiskoi infodemii: ot WhatsApp do Sledstvennogo komiteta [Paths of the Russian infodemic: from WhatsApp to the Investigative Committee], Monitoring obshchestvennogo mneniia: ekonomicheskie i sotsial’nye peremeny [Public Opinion Monitoring: Economic and Social Changes], No. 6. DOI: 10.14515/monitoring.2020.6.1778.
BBC Farsi (2020) Irân [Iran]. (https://www.bbc.com/persian/iran-58511563) (20.04.2026).
BBC Persian (2020) Manzur-e Âyatollah Khamenei az «komak-e doshmanân-e jenn o ens be ham» chist? [What does Ayatollah Khamenei mean by “the help of the enemies among jinn and humans to one another”?]. https://www.bbc.com/persian/iran-52005384 (21.04.2026).
7Berkeh (2020) Gozâresh [Report]. https://7berkeh.ir/archives/104336 (04.03.2026).
Case, T.I., Fitness, J., Cairns, D.R. and Stevenson, R.J. (2004) Coping with Uncertainty: Superstitious Strategies and Secondary Control, Journal of Applied Social Psychology, Vol. 34 No. 4, p. 848–871.
Deutsche Welle Persian (2021) Ettihâdiye-ye ‘Attâran: eddâhâ-ye teb-e sonnati dar bâreh-ye dermân-e korona firib ast [The Herbalists’ Union: claims of traditional medicine about coronavirus treatment are deception]. (https://www.dw.com/fa-ir/رئیس-اتحادیه-عطاران-ادعاهای-طب-سنتی-در-باره-درمان-کرونا-دروغ-و-فریب-است/a-52793941) (07.03.2026).
Ebrahimi, M., Gassama, S.K. and Yusoff, K.A. bin (2020) COVID-19: Threat and Response in Iran, Iran and the Caucasus, Vol. 24 No. 4, p. 423–443. DOI: 10.1163/1573384X-20200409.
EtemadOnline (2020) Az koronâyâb-e Irâni che khabar? Sepâh hanuz dar hâl-e râstî-âzmâ’î ast [What is new about the Iranian coronavirus detector? The IRGC is still verifying it]. (https://www.etemadonline.com/بخش-سیاسی-9/418941-از-کرونایاب-ایرانی-چه-خبر-س) (29.04.2026).
Fararu (2020) Sudâgari bâ korona; az golân-e dârû-hâ-ye taghallebi tâ noskhe-hâ-ye teb-e eslâmi [Profiteering with corona: from the circulation of counterfeit medicines to Islamic medicine prescriptions]. (https://fararu.com/fa/news/448740) (22.04.2026).
Hamshahrionline (2020) Sarnoesht-e dastgâh-e jangali-ye koronâyâb; modda‘-ye ekhtirâ‘: nemitavânam tozih bedaham [The fate of the controversial coronavirus detector device; inventor’s claim: I cannot explain]. (https://www.hamshahrionline.ir/news/551523) (21.03.2026).
Hojresana (2020) Dârû-ye Emâm Kâzem [Imam Kazem medicine]. (https://hojresana.ir/دارو-امام-کاظم/) (29.03.2026).
IranWire (2020) Nasiri, Mowâjheh-e Khamenei bâ korona dar maqâm-e rahbari-ye siâsi; Talun va nefaq [Khamenei’s encounter with corona in the role of political leadership; “Talun and hypocrisy”]. (https://iranwire.com/fa/features/44097/) (17.04.2026).
IRNA (2020) Ra’is-e nezâm-e pezeshki: mostanadât-e ta’yid-e dârû-hâ-ye teb-e sonnati-ye korona râ erâ’e konid [Head of the medical system: provide documentation for the approval of traditional medicine drugs for corona] (https://www.irna.ir/news/84118200) (19.02.2026).
Kapferer, J.-N. (1987) Rumeurs: Le Plus Vieux Média du Monde, Paris: Éditions du Seuil.
Kapferer, J.-N. (1993) The Persuasiveness of an Urban Legend: The Case of Mickey Mouse Acid, Contemporary Legend, Vol. 3, p. 85–102.
Kurdpress (2021) Forush-e vaksen-e taghallebi-ye margbâr be gheymat-e 17 milion toman [Sale of deadly counterfeit vaccine for 17 million tomans]. https://www.kurdpress.com/news/341539 (01.04.2026).
Mirakhsani, L. (2023) Durnoi glaz i apotropeicheskaia magiia v professional’noi srede sotrudnikov meditsiny: optika iranskikh vrachei i patsientov [The evil eye and apotropaic magic in the professional environment of medical staff: the perspective of Iranian doctors and patients], Meditsinskaia antropologiia i bioetika [Medical Anthropology and Bioethics], No. 2 (26).
Radio Farda (2020) Koronâyâb-e Sepâh; chera hokumat-e Irân az elm sardarnemiâvarad? [IRGC coronavirus detector; why does the government of Iran not understand science?]. (https://www.radiofarda.com/a/commentary-on-irgc-claim-about-coronavirus-detection-device/30568102.html) (09.04.2026).
Resalat News (2020) Blâgerhâ va noskhe-ye jalâli-ye teb-e sonnati [Bloggers and fake prescriptions of traditional medicine]. (https://resalat-news.com/بلاگرها-و-نسخه-جعلی-طب-سنتی/)(15.04.2026).
Setare (2021) Dermân-e taghallebi-ye korona; kodâm dârû-ye dermân-e korona râ bavanim? [Fake coronavirus treatment; which coronavirus medicine should we trust?] (https://setare.com/fa/news/38523) (27.02.2026).
TajarobTeb (2020) Dermân-e korona [Coronavirus treatment]. (https://tajarobteb.ir/?tag=درمان-کرونا) (20.04.2026).
VOA Farsi (2020) Shahzadeh Reza Pahlavi: vakseni ke Khamenei be donbâl-e ân ast, barâye por kardan-e jib-e bând-e fesâd-e velâyat ast [Prince Reza Pahlavi: the vaccine Khamenei is seeking is for filling the pockets of the corruption network of the guardianship]. (https://ir.voanews.com/a/persiannewsiran_iran-vaccine-pahlavi/6100126.html) (14.02.2026).
VOA Persian (2020) Chegune Jomhuri-ye Eslâmi bâ residan-e virus-e korona be darvâzehâ-ye Irân dar kontrol-e sheui‘e ân shikast khord [How the Islamic Republic failed to control the spread of coronavirus after it reached Iran’s gates]. (https://ir.voanews.com/a/iran-virus-corona/5332237.html) (01.03.2026).